Редакция газеты "Олюторский вестник"
Новости Олюторского района, объявления, газеты

Росомаха

Подписаться на эту метку по RSS

Росомаха

Просмотров: 747Автор: Администратор
Рубрика: Природа. Животный мир.Метки: ,
Росомаха

Время летит быстро и незаметно. Многие мои друзья и знакомые давно зачехлили ружья, уходя на охоту. Зимой встречал только один лыжный след – это мои собственные следы, никто или почти все давно не ходят на охоту на лыжах. Народ предпочитает технику и охоту «на фару», и дичи, конечно, становится значительно меньше с каждым годом. А зря: ведь проходя на лыжах по тундре, по распадкам или по кустам речки, увидишь много интересного и любопытного. Кажется, что за долгие годы охоты знаешь в тундре всё: повадки всех зверей и птиц, но это не так. Иногда встречаешься с такими вещами, что удивлению нет предела. Вот хотя бы, к примеру, в прошлом году ходила крупная росомаха, территория у неё была очень большая, её следы встречали и на Култушинской речке, и вблизи Тиличик. И вот в феврале она стала ходить в паре с волком. По их следам я иногда проходил на лыжах по несколько километров, чтобы самому понять, что может связывать этих совершенно несовместимых зверей. Следы то переплетались, то расходились в разные стороны: то волк шёл за росомахой, то наоборот. Может, волк был очень стар (очень крупные следы говорили об этом) и решил поживиться остатками добычи росомахи, может, наоборот, - кто знает.

Но я хочу рассказать вам совершенно другой случай. Сезон зимней охоты подходил к концу. Шла вторая половина февраля 2012 года. Я уже дней десять не ходил на охоту. Вначале налетел циклон, и снег шёл три дня, а потом резко похолодало, мощный ветер с севера поднял свежевыпавший снег из тундры, и устроил такую пургу, что наш посёлок был как во мгле от летящего с огромной скоростью снега, наметая огромные сугробы. Потом я работал в смену, а назавтра собрался на охоту.

Солнце давно село, как всегда, в феврале. Дул ветер, образовывая позёмку. Запросил у диспетчера погоду на завтра, хотя и так знал, что будет мороз и ветер. Небо вызвездилось и было чистым, без единой тучки. Луна, как недопечённая лепёшка, светилась на восточной части неба. Я был прав: прогноз -26,-28° мороза и ветер до 15 м в секунду, порывами до 17, т.е. – пурга. Но я всё равно пойду. Мой кобель изнывал от скуки, сидя дома, и ходил за мной, ловя взглядом мои действия. Я шёл домой и проигрывал в голове один за другим варианты, куда сходить. Решение пришло незаметно. Мужики уже по речке и протокам накатали дороги на снегоходах, гоняя всё, что попадётся, поэтому пойду мимо катера по речке по снегоходным следам, а там до вывенского перевала и назад по центральному руслу. Назад будет идти совсем легко: ребята из Вывенки набили дорогу, возя людей в аэропорт и обратно, а также приезжая за грузом в Тиличики.

Придя домой, поев и погуляв с собакой, достаю и осматриваю лыжи. Лесные лыжи для меня самые хорошие, лёгкие и достаточной ширины, но недостаток большой: кто придумал широкое отверстие на колодки лыж, не знаю, но по жёсткому снегу и застругам лыжи быстро стачивались до крепления и ломались в этом месте. Я, как правило, разбивал за зиму две-три пары, и вот остались эти лыжи и ещё одни – в запасе. Но сейчас я должен отступить и рассказать, что случилось осенью.

…Была глубокая осень. Лист опал, трава в устьях речки почернела и попадала, перемешанная приливами и осенними штормами. Вот-вот замёрзнет бухта, и я решил съездить до стрельбища, попить чайку, ну, в общем, проводить осень. День выдался довольно холодным, но солнце светило, заливая своим светом почерневшую тундру, выхватывая из общего ландшафта рыжие кривулины краснотала по ложбинкам сопок. Дул северный ветер, поднимая небольшие свинцовые волны. Островами плыла отжившая морская трава. Эти тонкие длинные водоросли разрослись по всей бухте, занимая всё новые территории. Доехав до стрельбища, заякорил лодку и стал выносить рюкзак, ружьё и всё, что привёз с собой. Мой кобель куда-то убежал, рядом была широкая ложбинка, поросшая красноталом и уже сухой травой. Я вылез на берег, вижу хвост собаки в кустах, зову его, и в этот момент у него из-под носа с громким шумом вылетают куропатки. Он бросается за ними. Взлетают ещё несколько штук. Они почти белые. Одна из них ударяется о ветку, немного теряет высоту и летит дальше, но собака в каком-то мощном прыжке хватает её. Иду к нему, вижу, как летят перья. Подхожу ближе. Он хватает её и уходит от меня. Подзываю – подходит, но держит добычу в зубах, не отдавая мне. Я стараюсь вытащить её у него из пасти, но он ворчит и не отдаёт. С трудом забрал. Он долго ходил, с обидой глядел на меня, бегал туда, где недавно были куропатки.

Наступила зима, я ходил с ним часто на охоту и почти ничего не добывал. Учуяв куропаток, пёс стал охотиться один, разгоняя их, не давая выстрелить. Он запомнил, что сам поймал куропатку. Я и разговаривал с ним, трепал за ухо, он поскуливал, наклонив голову, хитро поглядывая на меня, и я отпускал ухо. Некоторое время он бежал рядом, но как только видел или учуял куропаток, чуть постоит, дрожа всем телом, срывается и гонит их, иногда по шею утопая в снегу.

Думал оставлять его дома, но это было выше моих сил, и я брал его снова и снова. Он бегал челноком от одного берега речки до другого, лез в непролазные кусты, иногда выгоняя зайцев. И дома мы тушили их с картошкой.

Но я нашёл выход. Я заметил, что, когда куропатки сидели на ветках, то подпускали его почти в упор и улетали, когда со снега срывалась куропатка. Я одевал на него верёвку длиной метров трёх и шёл к куропаткам, подходя на верный выстрел. На верёвке было несколько больших узлов, чтобы удержать его: ведь он таскал меня по лыжне или буранному следу через бухту. Если лыжи хорошо катили, мы быстро перебегали бухту, конечно, в основном шёл я, но он подтаскивал меня здорово. После выстрелов он бежал за табунком и раза два-три путался верёвкой за кусты. Не лаял и, бывало, я подолгу искал его, а он лежал в снегу и ждал, не пытаясь освободиться, думая, что его привязали.

Утром, поставив чайник, вывожу собаку в туалет. Холодно, и ветер. Прогуляв собаку, пью чай и одеваюсь. Плотные плавки, поверх трусы, натягиваю женские шерстяные колготки (очень хорошая вещь, кстати говоря!) и тонкий ватный дюбель (вкладыш для спецодежды). Сверху тонкие брезентовые штаны, тонкие чижи на ноги и обуваю валенки. Штанины натягиваю поверх валенок. Одеваю байковую рубаху, тёплый свитер. Поверх одеваю брезентовую куртку с капюшоном, на шею – тёплый шарф. Одеваю лёгкую ватную куртку. На шапку надеваю капюшон от брезентовой куртки, на собаку надеваю верёвку, и мы идём на бухту в сторону лодочной.

Рюкзак лёгкий: взял пару кусков хлеба с маслом да с десяток сушек в пакете, немного патронов в подсумке (зимой стреляю мало – зачем таскать лишний груз?). Пули и картечь в нагрудных карманах куртки всегда со мной. Солнце ещё не взошло, но уже освещает первыми лучами верхушки сопок. Далеко на западе бледнеет луна. Через лодочную идёт дорога - возят топливо. Бульдозеры прорыли дорогу через огромные сугробы, и через них ветер поднимает высокий шлейф снега, образуя новые сугробы. Выхожу на бухту, вижу буранный след, идущий в нужном мне направлении, надеваю лыжи, и идём с псом.

Из-за позёмки другой берег бухты почти не просматривается. Ветер вырывает снег с бухты и тундры, громоздя большие заструги. Они напоминают волны во время шторма на бухте. Идём довольно быстро, собака тянет, помогая мне идти. Снегоход почти посбивал ещё не успевшие заледенеть заструги, но местами след, выдутый ветром, висит между застругами, как мостик.

Сопки, обдуваемые ветром, окутаны белой пеленой. Проходим баржу, вот и речка. Отпускаю собаку. За кустами на речке почти тихо. Собака бежит в кусты, утопая в рыхлом снегу, и быстро возвращается на хорошо набитый след снегоходов. Куропатки ночуют почти всегда в одних и тех же местах. Сейчас наверняка кормятся на повороте в затишке. В феврале куропатка набирает максимальный вес. В морозы мало двигается. Наестся и – в снег, распушив перья. В основном, конечно, куропатка и заяц согреваются за счёт большого объёма крови. Посмотрите, какое у них большое сердце! Куропатка мало летает, а сердце в два раза больше, чем у утки.

Прохожу остров. Видна замёрзшая наледь, а дальше широкая накатанная дорога. Редкие следы зайцев пересекают речку. Дорога виляет от берега до берега, срезая повороты. И мы идём довольно быстро. Вдруг собака бросается в кусты, разгоняя табушок куропаток. Две летят прямо на меня, стреляю в угон два раза по второй, и она белым комом врезается в снег. Собака бежит, достаёт её из снега, и, чуть поиграв, кладёт на снег. Идём дальше, на ходу ощипываю птицу. До развилки нет ничего. Думаю, пройдём до вывенского и - назад. Идём. Ветер от развилки и выше вырвал почти весь снег. Быстро доходим до поворота. Скоро протока, в которой почти всегда куропатки. Надеваю верёвку собаке на шею, вижу, в протоке на кустах «висят» несколько птиц, клюют почки и кончики веток. Иду ближе. Ещё немного и буду стрелять. Вдруг что-то тёмное мелькает в протоке. Собака рванула и несётся в ту сторону, верёвка по воздуху летит за ней. Рукавица, слетевшая с руки, катится по снегу, подгоняемая ветром. Я онемел. Почему-то пришли на ум слова из песни Кучина: «Я стою, ни бэ, ни мэ, как на кол посаженный». Понял: это росомаха! Столько лет даже следов не было. И надо же, кобель пойдёт за ней, будь он без верёвки. Я бы развёл костёр и, глядишь, через час-два он бы вернулся. А вдруг верёвка где-то зацепится, думаю, это всё! На таком ветре и таком морозе долго пёс не протянет. Бегу по дороге на вывенский подъём, там протока поворачивает, уходя в огромный распадок. Там снег плотней, может, побегут туда? У росомахи ноги короткие, и ей тяжело бежать по пухляку. И вдруг вижу их: росомаха бежит в подъём, кобель догоняет её. Оба скрываются на сопке. Выбегаю – следы поворачивают влево, но животных не видно. На этом огромном плато ветер выдул снег, образовав частые заструги. Торчит там и тут кедрач. Подрезаю примерно их полукруг в надежде, что скоро опять увижу следы. Так и есть. Кобель давно загнал её, закручивая, тормозя её движение. Бегут дальше то влево, то вправо. Я срезаю их повороты. Потихоньку дело идёт к обеду. Ветер немного притих, и стало потеплее. Хоть бы он загнал её на дерево, думаю, коих нет. Вот они снова мелькают вдали. Она огрызается, прижавшись к кедрачу в полутора сотнях метров от меня. Зарядив пулю, стреляю в неё наудачу. Мимо. Они бегут дальше, уже в сторону Вывенки. Почему она сбегает в распадок, размышлял я, здесь за поворотом он широкий, там очень рыхлый снег, и может, я догнал бы их на выстрел. Они перебегают ложбинку, бегу по следам. Кобель не бросает её, часто закручивает, в одном месте сильно натоптано и кровь. Но чья? Уже иду, а не бегу по следам. Вижу, что это кровь росомахи. Всё, теперь собака не отпустит.

Матерясь и проклиная росомаху, а заодно и кобеля, ускоряю шаг, вытираю пот. Так продолжается уже третий час. Она увела меня очень далеко. Я знал, что скоро водораздел, но куда бежит росомаха? Много кустов. Несколько раз приходила мысль бросить их. Может, вернётся кобель, но верёвка не давала покоя. Запутался бы сейчас, но, пока снегом следы не замело, я бы нашёл пса. Я уже уставал, но шёл всё равно быстро. Заметил, что прыжки росомахи становились всё короче, крови больше, кобель всё чаще останавливал её. Я ушёл уже так далеко, что село Вывенка было уже ближе, чем Корф.

Они пересекали ложбинки, сопушки, дальше шло поле занесённого кедрача. Я слышу лай собаки, бегу и вижу их совсем недалеко. Росомаха роет нору под куст кедрача, кобель норовит схватить её сзади, она огрызается и снова роет, только снег летит, загребаемый широкими лапами. Я рядом, снимаю ружьё, забыв, что заряжена «пятёрка». Собака, увидев меня и осмелев, хватает её за зад и отскакивает. Обозлённая росомаха выскакивает, прыгает за собакой, но, увидев меня, оскаливает пасть и стоит. С близкого расстояния быстро стреляю прямо в оскаленную морду. Она падает, харкая кровью. Всё кончено. Кобель обнюхивают её, и идёт ко мне. Я снимаю с него верёвку, сажусь на снег. Собака, кружась вокруг себя, вытоптав ямку, ложится. Смотрю на солнце. Часа через полтора оно сядет, а на востоке уже видна луна. Посидев пару минут, решаю развести костёр. А ещё надо ободрать росомаху. Быстро вытаптываю ямку, ломаю сухие веточки кедрача. С задней половинки лыж снимаю тонкую стружку, и вскоре горит небольшой костерок. Черпаю банкой снег, подвешиваю: пусть греется, и иду к росомахе.

Переворачиваю тушу и вижу такую картину: мощная петля из очень жёсткого троса захлестнула её через шею и правую лапу. Это было, видимо, несколько лет назад, когда росомаха была ещё совсем молоденькой. Узел на петле был такой, что, чем сильней зверь рвался, тем сильнее затягивалась петля, зажимая трос в специальном узле, не давая петле ослабнуть, но она всё же перекрутила трос, долго пыталась снять петлю, об этом говорила почти голая шея с правой стороны, вычесанная лапами росомахи. Она росла, и петля, прорезав шкуру, ушла внутрь тела, постепенно сжимая грудную клетку. Шрам образовал огромный рубец от шеи под лапой и заканчивался на спине. А на спине трос, прорезав шкуру, врос в тело на шее, под лапой и на боку нарост на шкуре то срастался, то разрывался вновь. Сейчас разрыв был более 30 см, по нему в снег стекала кровь. Трос был очень жёсткий и ржавый, на шее было ещё две петли, более тонкие, а на голове за ушами ещё одна, оборванная петля, тоже из очень жёсткого толстого, размером 2,5-3 мм троса.

Подвешиваю её за заднюю лапу и обдираю по-чёрному. Быстро до локтей обдираю передние лапы, по суставам обрезаю ступни, оставляя их на шкуре, затем также – задние, и чулком снимаю шкуру, дойдя до петли, пришлось в районе шеи перерубать тушу. Петлю ослабить невозможно, и на шкуре остались голова и одна лапа. Бросил шкуру замерзать. Помыв снегом руки, сажусь пить чай. Я сильно устал. Достаю хлеб, даю кусок собаке. Кобель быстро глотает его и смотрит на меня. Я отламываю половину своего, сушки оставляю на потом. Пью чай и думаю: может уйти на Вывенку, ведь недалеко, но тогда придётся передвигаться по распадку, а там пухляк, идти тяжело, вряд ли дойду до речки. И решаю возвращаться по сопкам к дому. Солнце уже совсем скоро сядет. Мы идём, ветер на заходе солнца усилился и дует почти в лицо. Пока светло, перехожу огромный распадок. Его рано или поздно всё равно надо переходить. Поднимаемся на сопку и идём ближе к морю. Солнце село, когда я поравнялся с Медвежкой. Собака тянет меня со всех сил, ветер забивает снегом его морду, на глазах образуются льдинки. Я останавливаюсь и очищаю собачью голову.

Вот уже и луна светит сильнее, чем зашедшее солнце. Из снега тут и там торчат ветки. Заструги всё выше, я иногда спотыкаюсь и одёргиваю собаку. Вот, наконец, распадок Подсобной речки. Я обхожу его чуть выше. Вижу куст и сажусь на него. Собака ложится рядом, поджав лапы под живот. Тянет в сон. Я достаю куропатку, разрубаю ножом пополам. Кобель ест внутренности и свою половину куропатки, я отрезаю мёрзлую часть грудины и грызу мёрзлое мясо, отдав остальное ему. Сразу становится холодно, и мы идём дальше.

Скоро будет коралевский распадок, его наверняка замело, надо обойти выше, а там уже можно спуститься к Гусиному ключу. Может быть, кто-то набил дорогу вдоль сопки, гоняя зайцев на «буранах». Луна хоть и светит, но видно всё равно не очень. Я иду всё медленнее. Кобель тоже сильно устал, но тянет меня изо всех сил, а я его одёргиваю, боясь сломать лыжи. Через час мы на Гусином ключе, недалеко балок, но я знаю, что он заперт и наполовину в снегу. Иду прямо на речку. Кусты медленно приближаются. Сил почти не осталось, но мы идём. Наконец, натыкаемся на буранный след. Сразу стало легче идти.

Я стараюсь отвлечься и вспоминаю, как года три назад на охоте мы шли по речке, и кобель вдруг кинулся в кусты. Злобный лай говорил о том, что это какой-то зверь, но, подойдя, увидел здорового лисовина. Лис сгорбатился, делая вид, что он очень большой, пугая собаку. Я смотрел в его жёлтые глаза, понимая, что это уже не жилец: вся грудь у него была в крови от верхней части шеи. Даже, несмотря на длинную шерсть, было видно, насколько он худой. Собака схватила его за лопатки, тот не сопротивлялся. Чуть позже я осмотрел его: такая же петля, как на росомахе. Толстый и очень грубый трос перерезал шкуру лиса, но он сумел всё же перегрызть или перекрутить трос, который перерезал вообще полностью шкуру на шее и горло. Он не мог есть, и, истекая кровью, медленно умирал голодной смертью.

Идём с собакой, а я всё вспоминаю разные случаи. Однажды, тоже зимой и тоже в феврале мы с собакой шли по речке. Пёс что-то учуял в кустах, я пошёл за ним. Он убежал вперёд и выскочил на речку, услышав «буран». Закутанные люди сидели на нарте, и кто-то из них, узнав мою собаку, окликнул его. Он рванул за нартой и скоро скрылся за поворотом. Постояв немного в изумлении, я пошёл за ним. Прошёл пару километров, но тот не появлялся, так, видимо, и бежал за нартой. Я и стрелял вверх, и звал его, напрасно. Ведь он почти глухой после полученной от медведицы травмы.

Расстроенный, я шёл домой. Морозяка был, не дай Бог! Да и позёмка дула, правда, потише, чем сейчас, вспоминалось мне. Придя домой, я не обнаружил кобеля, и каждые пять минут выходил на улицу. Ходил на бухту: может, увижу его, прибежит, успокаивал себя. Вдруг зазвонил телефон. Звонил знакомый из Вывенки. Спросил, прибежал ли кобель. «Он, - говорит, - отстал на речке, но не на Авье, а на Вывенке. Остановился, обнюхал всех и побежал назад. Это было часа три назад». Я сказал ему всё, что я о нём думаю и добавил, что надо было сразу остановиться, чтобы пёс увидел, что бежит за чужими, да и зачем звали его. Быстро одевшись, пошёл на речку, зная, что он там будет искать меня. Я снова стрелял, кричал. Прошёл даже дальше того места, где он кинулся за «бураном». Не найдя собаку, вернулся домой, думая – завтра выходной, пойду искать. Может, найду. Но, возвращаясь назад, решил спрямить дорогу и пойти через второй кукуль (я часто там пересекал с ним кусты). Солнце садилось, мороз крепчал, ветер - тоже. Вдруг я увидел полузаметённые следы собаки, крупные, как у моего кобеля. Побежал по ним, стреляя на ходу. Взбежав на бугор, я увидел его внизу в кустах. Он лежал, полузаметённый снегом: позёмка как раз дула на него из распадка. Он был в петле, но пока сильно её не затянул. Это зверь будет биться за жизнь до последнего, а собака знает ошейник и привязь, и умрёт или замёрзнет, думая, что её привязали. Я освободил его. Кончики ушей у него уже подмёрзли. Снова надел на него верёвку. Вышли на дорогу, и совсем скоро он уже тащил меня домой. И даже дома он лежал, свернувшись клубком, согреваясь.

… Воспоминания сильно отвлекли меня, и мы уже выходим на речку. Заходим за поворот, там тихо. Сажусь на лыжи, достаю сушки, делю пополам, до дому осталось идти пять-шесть километров. Надо идти, но никаких сил нет. Кажется, болит всё тело. Хорошо, что набита дорога, собака тянет сильнее. Проходим рядом с кустами, я обламываю ветку и грызу кору ольхи. Вот и бухта, с трудом переставляю негнущиеся ноги, пёс упирается, что есть силы, завидев огни родного посёлка.

Наконец, пересекаем бухту, идём к дому. Дрожащими руками открываю замок, и мы вваливаемся домой. Ставлю чайник, прямо из крана пью холодную воду, затем раздеваюсь. Кобель выгрызает лёд меж пальцев лап.

Покормив его, пью чай. Росомаху бросил на балкон, и просто упал на диван. Спал, не раздеваясь. Разбудил пёс – захотел в туалет. Все мышцы тела болели. Снова поев, мы опять спали. Только к вечеру занялся шкурой. А позже показывал друзьям петли и шкуру. Она и сейчас у меня. И когда я вижу её, вспоминаю, как было дело на этой охоте.

Григорий Львов