Редакция газеты "Олюторский вестник"
Новости Олюторского района, объявления, газеты

Призрак бухты Скобелева

Просмотров: 1130Автор: Администратор
Рубрика: Родион СиволобовМетки:
Призрак бухты Скобелева

Здесь, на краю земли, на восточных берегах Берингова моря для случайного, заезжего человека все кажется необычным, загадочным. Со стороны моря призрачными кажутся берега. С берега в подвижных, клочковатых морских туманах, неожиданно появляясь и быстро исчезая, призрачным кажется все, что находится в море. И уже не иллюзорно, а по настоящему, до мурашек по коже будоражит сознание непосвященного человека череда странных звуков, идущих от моря: шипящий выдох проплывающей недалеко касатки, тревожное, утробное рычание сивуча или заунывное пение уток-морянок. А в это время высоко в небе, едва доступная зрению летит и вдруг неистово, скрипуче заголосит гагара…. Но больше всего удивляет живущий здесь народ. С виду простой, но в тоже время загадочный, как окружающая природа. Необычная, колоритная, гармоничная с природой жизнь местных аборигенов и особенные, красивые своей суровостью места и приезжих делают другими. Почти все, кто прибыл сюда целенаправленно или попал случайно, очень скоро начинают осознавать – этот мир строг, многообразен и этим он прекрасен, а жизнь так коротка, что бы успеть понять: по каким законам живет самый дальний северо-восток Мира. Бог, если он есть, методом проб и ошибок еще продолжает здесь свои творения.

В конце шестидесятых - начале семидесятых годов двадцатого века появились в этих местах села-призраки. Но местные климатические особенности, природные катаклизмы или его, Бога, ошибка были не причем. Брошенные поселения – это творение людей, возомнивших себя богами. Великая по территории страна содрогнулась от очередной пришедшей кому-то на ум революционной идеи. С запада на восток прокатилась по всей стране рукотворная волна укрупнения населенных пунктов. Вздыбленной волной-цунами, обрушившись на малонаселенные окраины, она и вовсе оставила огромные территории безлюдными. Больше чем где-либо принудительное переселение было болезненным в самых дальних областях страны. Коренные народы, по своей природе расположенные жить небольшими поселениями, занимаясь охотой, рыболовством и собирательством, не понимали, что происходит, почему их насильно отрывают от родовых земель, кому и зачем это нужно?

Виктор Чечулин был тогда еще мал и, как мне казалось до поры, не мог понимать происходящего. Его с матерью, как и три сотни жителей корякского поселения Олюторка, а также Ветвей, Култушное, Верхние Пахачи, раскидали по соседним селам (отец, пристрастившись к «огненной воде», отправился к «верхним людям» через год после его рождения). Закончив в середине восьмидесятых среднюю школу в Тиличиках, он вернулся в родное село, точнее, на место, где оно было. Что его толкнуло на это – можно только догадываться. К тому времени парнишка остался один – мать, прожив на новом месте всего два года, умерла от обычной для местных аборигенов болезни – от туберкулеза. Живя и обучаясь в школе-интернате, он забыл язык предков. В интернате его учили любить большую, общую Родину, якобы сделавшую всех ее жителей счастливыми. На момент его возвращения, от прежнего села остались всего лишь три уцелевших, трущобных домика. Сохранились они только потому, что в одном проживала супружеская пара стариков-нымыланов (отказавшиеся покинуть родовые места), в другом, в зимнее время – охотник госпромхоза. А третий использовался тем же охотничье-промысловым хозяйством при подледном лове вентерем рыбы в бухте Скобелева, на берегу которой и находилось бывшее поселение. Постоянное присутствие людей позволило прожить здесь Виктору несколько лет. Круглый год его кто-то опекал. Но однажды вереница непредвиденных обстоятельств изменила привычную обстановку и он остался наедине с голодной, свирепой зимой.

* * *

Урочище «Олюторка», как стало называться затем это место, было моим любимым берегом преткновения – в прямом смысле. Полуостров Говена и связывающий его с материком Пылгинский хребет посещались мной во все времена года, кроме зимы. А самый короткий путь на полуостров – водным транспортом. И бухта Скобелева, отделенная от беспокойного Корфского залива косой, была самым подходящим местом для подхода моторной лодки к берегу даже в штормовую погоду. Отправляясь на несколько дней вглубь полуострова, можно было оставить лодку под охраной. Проблема сохранности того, что в ней оставалось, существовала, но это не было связано с вороватыми людьми, каковых в те времена здесь почти не было. Это была и остается проблема жуликоватых медведей. Бродя по берегу, в надежде полакомиться выбросами моря, они никогда не упускают возможности полазить в поисках чего-нибудь съедобного в подвернувшейся на пути лодке. И проделывают они это, конечно же, по-медвежьи: бесцеремонно отгибая или отрывая дверцу рундука или бардачка (оттуда, обычно, исходит дурманящий запах съестного), пробуя на зуб пластмассовые канистры. В довершение всего, вальяжно вываливаясь из лодки, могут сломать ветровое стекло.

Обычно я просил присмотреть за своим дюралевым «Прогрессом» Виктора. Охранником он был надежным. Даже по прошествии нескольких дней, вернувшись к лодке, я почти сразу слышал за спиной характерное искусственное покашливание, означавшее: «Я здесь». Казалось, что он не оставлял доверенный ему объект без присмотра ни на минуту. На заданный как-то мной вопрос об этом, он ответил лишь кареглазой улыбкой…. Виктор не был особенно умен, впрочем, как и многие из нас, но он был очень интеллигентен, как не многие из нас.

Познакомились мы с ним так же: с приветствия-покашливания. В тот раз я подошел к берегу поздновато, сгущались сумерки. С трудом отыскав в полутьме обычное место стоянки, причалил к берегу. Пока занимался стандартными в таких случаях делами, не заметил, как кто-то подошел. Сквозь тихий шелест небольшой волны, слышу рядом: «Кхе-кхе». Подумал, что послышалось, но все же по давно выработанной привычке – не оставлять ни одного звука без определения, обернулся. На фоне темно-красного заката вижу силуэт человека. Руки держит сцепленными за спиной – наиболее любимая поза при неспешной ходьбе местных аборигенов, особенно, стариков. Не узнаю в нем никого из тех, кто мог бы в это время здесь находиться. На диалекте коряков-нымыланов приветствую загадочного незнакомца: «Мей!». А тот, в свою очередь, с едва уловимым местным акцентом отвечает: «Добрый вечер».

Я взял за правило оставлять ему резервные продукты, поскольку брал их всегда с запасом, и не только с этой целью. Бывало, что они оказывались не лишними, когда приходилось «штормовать» – пережидать на берегу непогоду. Погода здесь в считанные минуты может поменяться с очень хорошей до очень плохой, если вдруг подует восточный или юго-восточный ветер (по-местному определению – «гнилой угол»). Почти всегда и довольно быстро, такой ветер приносит очередной циклон с нагоном огромного количества воды и крутыми волнами в длинном, зауженном в самом конце заливе Корфа.

Эти несколько десятков километров морской стихии забрали немало человеческих жизней. Село Тиличики, с населением три тысячи человек, имеет кладбище с таким же «населением», солидная часть которого – утонувшие в реках, бухтах и в коварном заливе. Говорю без малейшего преувеличения – местные человеческие потери того времени сопоставимы с потерями на войне. Основные причины трагедий – отсутствие мореходных лодок и лодочные моторы-убийцы «Вихрь», предназначенные к эксплуатации на водах, но воды не терпящие, и к тому же способные запускаться с включенным редуктором (при отсутствии дорог и в окружении воды моторная лодка здесь – основной вид транспорта). Среди утопленников немало тех, кто однажды, в строгое советское время, чтобы не стать прогульщиком без уважительной причины, в конце выходного дня пытался прорваться через штормящий залив к месту работы на утлой лодочке с постоянно чихающим двигателем. К слову, представился случай испытать судьбу и мне. И самое ужасное было в том, что в тот день в лодке со мной оказался мой сын, которому было всего восемь лет. Но в том случае, я и в мыслях не допускал рисковать и отходил от берега при относительно нормальной погоде. Шквал ненастья накрыл нас в центре залива. В мгновение ока возвращение домой оказалось призрачным. Это сейчас, «зайдя» в Интернет или посмотрев телевизионные новости, можно узнать погоду наперед. Но тогда, даже в конце восьмидесятых годов, доступные нам прогнозы были редкостью. Мы, северные обыватели, узнавали об изменении погоды, в худшую сторону, оглядываясь по сторонам. До сих пор с содроганием вспоминаю тот осенний воскресный день.

01-skobeleva.jpg

Однажды, проведя несколько дней на п-ове Говена и вернувшись на взморье, я застал залив неспокойным. Приливное течение, разогнавшееся как обычно в нешироком заливе, исполинским рашпилем задирал встречный ветер, создавая на поверхности беспорядочную толчею. Хотя волны были гораздо ниже, чем те – памятные, пятиметровые, они были коварны непредсказуемостью направления. Глубокая зарубка на всю оставшуюся жизнь в сознании о том адском дне не позволила мне отправиться домой пусть даже с небольшим риском. Имея в запасе время, я решил переждать до утра.

В тот день у Виктора было хорошее настроение, его радовала моя внеплановая задержка. После ужина, чтобы скоротать время до сна, я впервые заговорил с ним о причине, побудившей его вернуться в этот заброшенный, плохо обустроенный, ставший ему чужим мир. Северяне – люди особенные, говорят мало и только по делу. Мой собеседник не был исключением, он был даже слишком немногословным. И все же, мне удавалось иногда вытянуть из него несколько коротких фраз. Но только в том случае, если тема разговора была интересной, созвучной его, с виду простой, но, как оказалось, очень ранимой душе. Избранная мной тема была ошибочной. В какой-то момент лицо Виктора вдруг перекосилось, дыхание стало частым и резким, углом перекошенного рта он с шипением вдыхал и выдыхал воздух, заставляя дергаться почти до затухания пламя свечи, стоявшей на столе между нами (я уже слышал от кого-то о его болезненной особенности, но не придал этому значения). Это был нервный приступ, спровоцированный моими вопросами. Зрелище было не из приятных. В тот момент я понял, что он пережил в детстве, при переселении и после. И еще я понял: эта тема – запретная.

Самые сильные впечатления любого человека – из детства (знаю это не понаслышке). Плохие или хорошие, они западают в память на всю жизнь. Но отрицательные впечатления имеют свойство производить мощное негативное воздействие на неокрепшую детскую психику. Слишком сильно, глубоко и грубо было задето самое основное человеческое представление – Родина. Не государство, в котором ему определили место винтика, которое он так и не понял, а то место, где он родился изначально свободным. Будучи мальчишкой, после долгой северной зимы ползал со сверстниками по весенним проталинам, до оскомины объедался только что вытаявшей из-под снега прошлогодней брусникой, вдыхал сводящие с ума запахи просыпающейся от зимнего сна тундры. А над головой пролетали разноголосые стаи уток, гусей, лебедей, журавлей. Над самой землей, подгоняемые теплым весенним ветерком, проносились шустрые стайки куликов, и всякая пернатая мелочь. И все это дополнялось звонкими, радостными голосами вернувшихся с зимовки в родные края чаек. И в каждом звуке, издаваемом в это время года природой, слышался неописуемый восторг. Виктор был уверен, что это – самое лучшее место на Земле, и ничего вкуснее той, аскорбиновой на вкус бордовой ягоды, на свете нет. Затем, с испачканной ягодой физиономией, лежа на мягком, пахнущем грибами ягеле, щурясь от бьющих со всех сторон отраженных от идеально белого снега солнечных лучей, пытался отыскать в голубизне бездонного неба источник завораживающего пения – жаворонка.

Закончилась еще одна долгая зима. Наступило очередное, самое любимое всеми северянами время года – долгожданная весна. С этого момента голодать на просторах Корякии не сможет даже ленивый. Окружающая природа не просто наполняется, она взрывается многообразием жизни! Той жизни, которая только частично описана чуть выше. И надо всего лишь недалеко отойти от жилья, будто сходить в магазин, и «взять» то, что тебе необходимо сегодня. У Виктора имелось для этого ружьишко. Это было видавшее виды старенькое, курковое, гладкоствольное ТОЗ-БМ 16-го калибра. Гладкоствольное – это определение категории того охотничьего оружия, но слишком громко сказано о действительном его состоянии. Внутри стволы больше напоминали старую водопроводную трубу. Но даже из такого ружья, снарядом дроби в полиэтиленовом контейнере на дистанции до тридцати метров можно было подстрелить утку или куропатку. Именно такими патронами, имея тот же калибр, при возможности, я снабжал своего нового знакомого. Этот набор ржавого железа однажды на долгое время стал яблоком раздора между мной и местным охотинспектором.

Как-то, приехав в Олюторку, я застал Виктора, без преувеличения, со слезами на глазах. С трудом вытягиваю из него, – прибывший передо мной охотинспектор забрал ружье. Так же узнаю, что ружье он положил в свою лодку, которая стояла неподалеку, и куда-то ушел. Долго не думая, возвращаю Виктору его «кормилицу». Дело в том, что мы с Рушаном (так звали инспектора) были в хороших, почти дружеских отношениях. Мне казалось, что я смогу убедить его, живущего в Корякии всего-то два года в том, что не все здесь можно и нужно решать по букве закона, как в конкретном случае. Но все оказалось не так просто. Как говорится: нашла коса на камень. И с того дня началось длительное противостояние не понимающих друг друга людей. Нашлись «доброжелатели», подлили масла в огонь раздора ради своих, ничтожных интересов. Остановили тот затянувшийся конфликт, готовый перерасти во что-то ужасное, вмешавшиеся через несколько лет потусторонние силы. Местные, коренные жители, в большинстве своем оставшиеся язычниками, уверены, – всемогущие, вездесущие духи корякской земли вершат здесь свой суд. Но мне не хочется в это верить. Я заставляю себя думать о том, что сам Создатель, чтобы закончить жестокий спор, развел нас по разным мирам. Сделав свой выбор, сделал это, как часто бывает здесь, «руками» моря. Истинно верующие утверждают – в первую очередь он забирает самых лучших из нас. Именно в это вот уже много лет я заставляю себя верить еще и потому, что море забрало одного из моих старших братьев.

Так вот, закончилась еще одна зима. Но все началось именно весной. Весной 1989 года, охотясь на нерпу, утонул старик-нымылан. Его «мамушку», лишившуюся опоры, забрали в село родственники. Это была серьезная потеря для Виктора. Именно эта пожилая супружеская пара оказывала парню, не по своей вине ставшему пасынком родной земле, не имевшему ничего, что позволяло бы выживать в этом жестком мире, самую ощутимую поддержку. Между ними была почти родственная связь. Помогал охотник, помогали рыбаки госпромхоза, но это происходило только зимой, ведь они не жили здесь круглый год, как эти старики-соплеменники.

Лето прошло для него не как обычно, но все же без особых тревог – в Олюторку приехали на рыбалку несколько семей аборигенов. Местные власти раздобрились, разрешили бывшим жителям бывшего поселения ловить рыбу там, где они рыбачили испокон веков. Скудный лимит, определяемый государством, не позволял сделать достаточные запасы лосося на весь следующий год, но это давало возможность хоть какое-то время пожить естественной для них жизнью. У Виктора не было ни лодки, ни сетей, ни документа, дающего право ловить рыбу (у него не было даже паспорта). Но пока здесь присутствовали земляки, он не голодал. Любая из семей, где он появлялся, зная его историю, всегда кормили и давали впрок свежевыловленную рыбу. Не желая быть простым нахлебником, но, скорее всего, чтобы не чувствовать себя одиноким, он всегда напрашивался на работу: перетряхивал, очищая от сорной рыбы и водорослей ставные невода, разделывал для сушки или засолки лосось, собирал на прибойной полосе дрова.

В конце лета все рыболовные точки, в урочище «Олюторка», опустели. А осенью на берегах бухты Скобелева наступила непривычная, безголосая тишина, изредка нарушаемая свистом крыльев молча летящих, запоздалых, спешащих на юг птиц. В последний раз я видел Виктора в начале октября, когда приезжал на охоту. Уезжая, отдал ему все что мог, в том числе оставшиеся патроны. Теперь ему предстояло какое-то время пробыть одному. Тогда мне казалось, и он тоже так думал, что его одиночество не будет долгим. По первому снегу должен появиться на снегоходе с тяжелогружеными санями охотник. А когда основательно встанет на бухте лед, приедут госпромхозовские рыбаки-подледники и, как обычно, возьмут его в свою бригаду на все время зимнего лова наваги.

Так он никогда еще меня не провожал, будто что-то предчувствовал. В то время, когда вблизи от берега я прогревал мотор, он, зайдя в болотных сапогах до колена в воду, стоял неподвижно. Бронзового цвета худощавое лицо не излучало как обычно в таких случаях улыбки. С началом движения лодки на прощание машу ему рукой. В ответ Виктор медленно поднял руку, а затем также медленно опустил её. В бухте и заливе – редчайшее событие – идеальный штиль. Ничем не загруженная лодка, толкаемая тридцатью лошадиными силами, легко выходит на глиссирование и идет плавно, как автомобиль по безупречному шоссе. Удаляясь от берега, постоянно оборачиваюсь назад. Становясь все меньше и меньше, фигурка человека оставалась неподвижной. Наконец, превратившись в точку, но, так и не сдвинувшись с места, она растворилась в прибрежной дымке.

В том году зима не задержалась, вступила в свои права точно по расписанию небесной канцелярии, но была как никогда раньше щедра на снегопады, метели и морозы. В конце января узнаю шокирующую новость: Виктор Чечулин – единственный, постоянный житель Олюторки… умер от голода.

Определявший причину гибели местный хирург, по совместительству патологоанатом, с профессиональным беспристрастием и присущей ему скрупулезностью рассказал мне, что парень был сильно истощен, у него не только желудок, но и кишечник был пустым. Его обнаружил в своем домике, с большим опозданием прибывший на промысел охотник. В том, 1990 году в Олюторском госпромхозе, как и во всей стране, происходили «демократические» перемены, а попросту – очередные потрясения. Пока кипели страсти переизбрания коллективом директора предприятия, и затихала эйфория, прошла половина охотничьего сезона. Новый директор сразу принялся руководить в духе времени: отказался от малодоходного зимнего лова наваги и корюшки в бухтах Сибирь и Скобелева. И молодой нымылан, не имевший навыков выживания в экстремальное зимнее время, для которого родная земля стала бессердечной мачехой, так и не дождался своих спасителей. Его, обессилевшего от голода до такой степени, что он уже не мог поддерживать тепло в избушке, легко одолел холод.

Так прискорбно закончился никем не замеченный молчаливый протест. На генном уровне, на подсознании Виктор стремился жить там, где родился, и жили его предки. Вырванный с корнем побег пытался прижиться на родной земле вопреки законам природы. Но эта трагедия никого здесь не взволновала и не потревожила. Наверно, потому, что мы привыкли воспринимать подобные истории, как естественное течение нашей жизни. А этот случай не нарушал давно сложившуюся в Корякии печальную статистику: половине представителей коренного, аборигенного населения по разным, но известным причинам не удается пройти даже половину жизненного пути….

02-zakat.jpg

* * *

Многое с тех пор изменилось. Страна стала другой и я, поменяв место жительства, стал, в какой-то степени и в чем-то, другим. Если бы в то время кто-нибудь сказал, что однажды мне придется уехать из Тиличик, я, наверно, посмеялся бы над тем пророком.

Сейчас мне редко доводится бывать на своей малой, но очень большой по территории Родине. И когда приезжаю, непременно посещаю полуостров Говена – не дает покоя одна красивая, неразгаданная зоологическая загадка. Как и прежде в маршрут ухожу от берега той самой бухты.

…Вернулся на побережье в условленное с другом время, он должен приехать за мной на моторной лодке. Вечереет, а его все нет. С двойственным чувством любуюсь великолепным, в полнеба багровым закатом. Это единственная верная примета, предвещающая на завтра непогоду – штормовой ветер. Если лодка не придет за мной сегодня, то и завтра она не появится – залив будет неспокойным. Мои невеселые мысли о возможной задержке на неопределенное время, сменяет воспоминание о той, первой встрече с Виктором при таком же красивом закате. В унисон воспоминаниям вдруг слышу за спиной тихое, приглушенное покашливание, будто кто-то, не желая меня беспокоить, прикрывал рукой рот. Медленно оборачиваюсь. Никого…. Послышалось? Наваждение? Возможно. А может это его – последнего жителя Олюторки безгрешная душа, отказавшись от райских кущ, осталась здесь навсегда? Ведь он считал это место самым лучшим уголком Вселенной. И я, глядя в сумеречное пространство, непроизвольно произношу, приветствуя невидимого, добродушного, интеллигентного призрака: «Мей…».

Родион Сиволобов.

Петропавловск-Камчатский – Тиличики, 2007 г.

Оставьте комментарий!

grin LOL cheese smile wink smirk rolleyes confused surprised big surprise tongue laugh tongue rolleye tongue wink raspberry blank stare long face ohh grrr gulp oh oh downer red face sick shut eye hmmm mad angry zipper kiss shock cool smile cool smirk cool grin cool hmm cool mad cool cheese vampire snake excaim question

Комментарий будет опубликован после проверки

Вы можете войти под своим логином или зарегистрироваться на сайте.

Авторизация Loginza

(обязательно)